ПОЗИЦИЯ Республиканской коллегии адвокатов по вопросу соответствия Конституции Республики Казахстан части 3 статьи 342 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан

УТВЕРЖДЕНА

решением

Научно-консультативного совета

Республиканской коллегии адвокатов

18 марта 2026 года

ПОЗИЦИЯ

Республиканской коллегии адвокатов по вопросу соответствия

Конституции Республики Казахстан части 3 статьи 342

Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан

1. Описание проблемы

         К конституционному производству принято обращение гражданина К. (далее – Субъект обращения) на соответствие статьи 16 Конституции Республики Казахстан (далее – Конституция) части 3 статьи 342 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан (далее – УПК).

Конституционный Суд Республики Казахстан обратился в Республиканскую коллегию адвокатов с предложением выразить свою позицию по предмету указанного обращения.

1. Суть предполагаемого нарушения прав заявителя

Субъект обращения в обоснование своей позиции указывает на правовую неопределённость в вопросе о соответствии Конституции части 3 статьи 342 УПК, полагая, что диспозиция данной статьи сформулирована противоречиво. Так, в части 2 указанной нормы установлен запрет на превышение шестимесячного срока содержания под стражей, что предполагает недопустимость его превышения даже на минимальный промежуток времени. Вместе с тем в частях 3 и 3-1 данной статьи суду предоставляется право своим постановлением продлить срок содержания под стражей по истечении указанного срока.

По его мнению, законодатель должен был предусмотреть возможность продления срока содержания под стражей только до его истечения, а не после. Применённая в статье 342 УПК формулировка, допускает продление судом срока содержания под стражей спустя неопределённое время после его истечения - через сутки, неделю, месяц и т.д. В результате применение положений части 4 статьи 342 УПК, согласно которым по истечении шестимесячного срока суд обязан изменить меру пресечения, фактически становится невозможным, поскольку суд сохраняет возможность продлить срок содержания под стражей в любой момент.

Исходя из этого, полагает, что диспозиция части 3 статьи 342 УПК противоречит статье 16 Конституции, поскольку допускает содержание лица под стражей неопределённое время после истечения установленного уголовно-процессуальным законодательством срока без его своевременного продления.

3. Позиция адвокатуры и ее обоснование

В соответствии со статьей 1 Конституции, Республика Казахстан провозглашает себя демократическим, светским, правовым и социальным государством, где высшими ценностями государства являются человек, его жизнь, права и свободы.

По существу, это означает, что государство декларирует себя как правовое не посредством простого провозглашения прав и свобод человека и гражданина, а через принятие на себя обязанности гарантировать их обеспечение, формируя необходимые правовые и институциональные условия для их эффективной реализации.

Право на личную неприкосновенность, является фундаментальным правом человека и гарантированно статьей 16 Конституции. Данная норма свидетельствует о том, что никто не может быть подвергнут произвольному аресту или содержанию под стражей и лишен свободы иначе как в соответствии с законом, где установлен максимальный пресекательный срок, поэтому применение любой меры пресечения не должно создавать условия для нарушения прав подозреваемого (обвиняемого, подсудимого). Законодателю при принятии отдельных норм УПК, в первую очередь необходимо было опираться на конституционно закрепленные права и свободы, а не на отдельные интересы органа ведущего уголовный процесс, что в итоге привело к прямому ограничению конституционных прав и свобод человека и гражданина.

В Нормативном постановлении Конституционного Суда Республики Казахстан от 11 апреля 2023 года № 9 сказано, что определенное Основным Законом естественное право человека на личную свободу государство обязано гарантировать через реализацию принципа неприкосновенности личности. Каждое лицо, к которому применена та или иная мера пресечения, является личностью, обладающей достоинством, неотчуждаемыми и принадлежащими от рождения правами.

Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 года провозглашает, что «никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению и наказанию» (статья 5). Она устанавливает границы ограничения прав и свобод человека законом закрепляя, что «при осуществлении своих прав и свобод каждый человек должен подвергаться только таким ограничениям, какие установлены законом исключительно с целью обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе» (пункт 2 статьи 29).

В статье 9 Замечания общего порядка № 35 (Свобода и личная неприкосновенность) от 16 декабря 2014 года, CCPR/C/GC/35, к Международному пакту о гражданских и политических правах (ратифицирован Законом РК от 28 ноября 2005 года) Комитет по правам человека ООН указал, что «каждый человек имеет право на свободу и личную неприкосновенность», при этом «под личной свободой понимается свобода человека от того, чтобы быть подвергнутым физической изоляции, а не общая свобода действий».

С возрождением института конституционного контроля и началом функционирования Конституционного Суда, существенно расширились процессуальные возможности защиты конституционных прав и свобод человека и гражданина. В частности, введение механизма прямого обращения граждан в Конституционный Суд позволило инициировать проверку конституционности нормативных правовых актов и их отдельных положений по вопросам, затрагивающим фундаментальные права личности. Данное нововведение следует рассматривать как значимый этап развития национальной системы конституционного правосудия и укрепления гарантий верховенства Конституции.

Особую актуальность в рамках конституционного контроля приобретают вопросы, связанные с ограничением личной свободы, которые прежде всего связаны со статьей 16 Конституции. Практика обращений граждан свидетельствует о том, что одной из ключевых причин инициирования конституционных жалоб выступает отсутствие единообразного подхода к толкованию и применению норм уголовно-процессуального законодательства. Различия в правоприменительной практике нередко обусловлены как неоднозначностью нормативных формулировок, так и несогласованностью правовых позиций государственных органов.

Дополнительным фактором, способствующим возникновению подобных обращений, является необходимость соотнесения национальной практики с международными стандартами защиты прав человека, сформированными, в частности, в практике Европейский суд по правам человека. Сравнительный анализ показывает, что отдельные положения уголовно-процессуального законодательства и практика их применения не всегда в полной мере корреспондируют выработанным международным критериям допустимости ограничения права на свободу и личную неприкосновенность.

В совокупности указанные обстоятельства выявляют наличие определённых дефектов правового регулирования порядка продления содержания под стражей. Проблемные аспекты касаются, в частности, порядка исчисления сроков содержания под стражей, процедурных оснований их продления, а также случаев фактического превышения предельных сроков нахождения лица в следственном изоляторе. Именно данные вопросы всё чаще становятся предметом конституционного обжалования отдельных норм действующего уголовно-процессуального законодательства.

Применение мер уголовно-процессуального принуждения обусловлено объективной необходимостью обеспечения целей уголовного судопроизводства. Вместе с тем, сам по себе факт существования таких задач не освобождает государственные органы от обязанности обосновывать каждое ограничение прав и свобод личности с точки зрения его ценностной и правовой оправданности. В этой связи особое значение приобретает аксиологическая обоснованность решений о применении уголовно-процессуального принуждения. Речь идет не только о формальном наличии предусмотренных законом оснований, но и о необходимости соразмерной, разумной и мотивированной оценки того, насколько вмешательство государства в сферу личной свободы соответствует принципам справедливости, необходимости и пропорциональности. Иными словами, это должно быть оправдано не только с точки зрения процессуальной формы, но и с позиции фундаментальных ценностей правового государства.

Наиболее наглядно данный подход проявляется в правовых позициях Европейского суда по правам человека, выработанных в практике толкования статьи 5 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Согласно устоявшейся позиции Суда, «существование обоснованного подозрения в причастности лица к совершению преступления является необходимым условием законности содержания под стражей, однако само по себе оно не может служить достаточным оправданием длительного содержания лица под стражей».

Из этого следует, что по мере увеличения срока содержания под стражей, национальные суды обязаны приводить дополнительные и релевантные основания, свидетельствующие о сохранении реальных процессуальных рисков - таких как возможность скрыться от правосудия, оказать давление на свидетелей, уничтожить доказательства либо продолжить преступную деятельность. Отсутствие же надлежащей аргументации в пользу необходимости дальнейшего ограничения свободы лица рассматривается Судом как нарушение принципа пропорциональности и соответственно, права на свободу и личную неприкосновенность.

Таким образом, международные стандарты защиты прав человека выступают важным нормативно-ценностным ориентиром для национального правоприменения. Они требуют, чтобы применение, а особенно продление меры пресечения в виде содержания под стражей, основывалось не только на формальном наличии процессуальных предпосылок, предусмотренных законом, но и на содержательной оценке необходимости и соразмерности такого ограничения права на свободу. Иными словами, судебное решение о лишении или продолжении ограничения личной свободы должно быть результатом всестороннего анализа конкретных обстоятельств дела. Следовательно, это способствует укреплению гарантий конституционного права на свободу и личную неприкосновенность и формированию более сбалансированной модели уголовного судопроизводства, в которой интересы уголовного преследования соотносятся с приоритетом защиты прав личности.

Вместе с тем правоприменительная практика показывает, что после первоначального избрания меры пресечения в виде содержания под стражей ее последующее продление нередко приобретает формальный, фактически автоматический характер. Такая ситуация наблюдается как на стадии досудебного расследования, так и в ходе судебного разбирательства, хотя по мере течения времени первоначальные основания примененные в качестве основы для содержания лица под стражей, объективно утрачивают свою значимость и требуют новой самостоятельной оценки со стороны суда. К сожалению, подход суда при осуществлении такого продления происходит формально, без проверки актуальности этих оснований и носит характер процессуальной инерции.

В своем обращении, субъект обоснованно указывает на семантическую невозможность продления уже истёкшего срока. С позиций юридической лингвистики и легистики это имеет принципиальное значение. В теории права срок рассматривается как юридический факт, способный порождать, изменять, или прекращать правоотношения. Следовательно, истечение срока содержания под стражей означает прекращение правомерности применения данной меры пресечения. В этой связи «продление» уже истёкшего срока, по своей правовой природе не является собственно продлением. Фактически речь идет о создании нового срока задним числом, что придает соответствующему решению ретроактивный характер и приводит к ограничению свободы лица без надлежащего правового основания.

Анализ конструкции статьи 342 УПК, приводит к выводу о наличии внутренней нормативной двусмысленности, поскольку постоянно предусматривает механизм продления этого срока.

Так, часть 2 статьи устанавливает императивный предел содержания под стражей продолжительностью шесть месяцев. Однако последующие положения фактически лишают его свойства жесткого ограничения, поскольку в правоприменительной плоскости он начинает функционировать не как гарантированный предел, а скорее как формально-рекомендательный ориентир, что ставит под сомнение его значение как реальной конституционно-правовой гарантии личной свободы.

В свою очередь, часть 3 сформулирована в управомочивающей конструкции, поскольку допускает возможность продления данного срока судом уже после его истечения, а не до момента его истечения, обнаруживая внутренние противоречия:

во-первых, часть 2 данной нормы устанавливает императивный запрет на превышение шестимесячного срока содержания под стражей, однако одновременно допускает возможность его продления уже после истечения указанного срока, что фактически нивелирует установленный им же предел срока, в сугубо символический критерий;

во-вторых, основанием для применения указанного продления выступает предварительная квалификация деяния как тяжкого преступления, однако такая квалификация носит предварительный характер и в дальнейшем не исключает ни переквалификацию обвинения на менее тяжкую статью, ни даже вынесение оправдательного приговора. При таких обстоятельствах, продолжительное содержание лица под стражей, основанное исключительно на предварительной правовой квалификации инкриминируемого деяния, объективно порождает риск несоразмерного ограничения конституционного права на личную свободу и личную неприкосновенность.

Диспозиция части 3-1 допускает два толкования:

первое - срок может быть продлен до общего предела 18 месяцев, после чего возможно дальнейшее продление ежемесячно в исключительных случаях;

второе - 18 месяцев является окончательным пределом, а ежемесячные продления допускаются в пределах этого срока, а не сверх него.

Кроме того, содержащаяся в норме формулировка «в исключительных случаях», не содержит критериев исключительности, перечня обстоятельств и интерпретационных стандартов оценки. В результате, возникают предпосылки для чрезмерно широкой судебной дискреции, что на наш взгляд способно привести к формальному воспроизведению данной формулы без её содержательного и мотивированного обоснования.

Дополнительно следует подчеркнуть, что применение в данной норме формулировки «…по истечении срока, указанного в части второй настоящей статьи…», обусловливает применимость тех же аргументов, которые были ранее приведены применительно к части 3 рассматриваемой нормы.

В то же время, часть 4 возлагает на суд обязанность изменить меру пресечения по истечении установленных сроков. Тем самым, в пределах одной статьи сосуществуют предписания, содержащие взаимоисключающие регулятивные модели поведения суда.

С позиций нормативной логики и общей теории права, подобная конструкция свидетельствует о дефекте законодательной техники. Нормы, объединённые в рамках одной статьи нормативного правового акта, должны формировать внутренне согласованную систему правового регулирования, исключающую логические противоречия. Наличие же нескольких предписаний, предполагающих различные и несовместимые правовые последствия при наступлении одного и того же юридического факта, образует коллизию внутри нормативного акта и подрывает принцип правовой определённости.

В доктрине права подобные коллизии рассматриваются как основание для их устранения посредством конституционно-правового толкования либо, при невозможности согласительного интерпретационного решения, посредством признания соответствующих положений несоответствующими Конституции. В обратном случае сохраняется риск произвольного правоприменения и неоднородности судебной практики.

В пункте 3 Нормативного постановления Конституционного Суда РК от 18 июля 2025 года № 74-НП «О рассмотрении на соответствие Конституции РК части 6 статьи 152 УПК» обозначено, что в целях обеспечения правовой определенности и предсказуемости последствий применения законов требуется более четкое изложение уголовно-процессуальных норм, не допускающее их двусмысленного понимания.

Содержащиеся под стражей подсудимые, не должны лишаться конституционных прав и гарантий во время их вынужденного нахождения в учреждениях смешанной безопасности (тем более после истечения предельных сроков ареста), а соответственно это прямо касается соблюдения в отношении указанных лиц общих принципов законности, справедливости, презумпции невиновности, равенства перед законом, гуманизма и уважения человеческого достоинства.

Так, при рассмотрении обращения гражданина Молдагалиева К.Д., в пункте 4 Нормативного постановления Конституционного Суда РК от 11 апреля 2023 года № 9 «О рассмотрении на соответствие Конституции РК отдельных положений части 2 статьи 146 УПК» справедливо отмечено, что нормы УПК в части содержания лиц под домашним арестом должны быть сформулированы с достаточной степенью четкости и основаны на понятных и обоснованных критериях, исключающих возможность произвольной интерпретации положений закона.

Полагаем, что изложенное применимо и в отношении лиц содержащихся в учреждениях смешанной безопасности (в частности, самого субъекта обращения), поскольку ограничения и внутренние противоречия заложенные в оспариваемой норме, не имеют достаточного и убедительного правового обоснования и фактически формируют устойчивое формально-правовое препятствие для полноценного осуществления фундаментальных прав личности, прежде всего, конституционного права на личную свободу.

В пункте 1 этого же постановления Конституционный суд отметил, что определенное Основным Законом естественное право человека на личную свободу государство обязано гарантировать через реализацию принципа неприкосновенности личности. Каждое лицо, к которому применена та или иная мера пресечения, является личностью, обладающей достоинством, неотчуждаемыми и принадлежащими от рождения правами.

Согласно пункта 3 Нормативного постановления Конституционного Суда РК от 18 июля 2025 года № 73-НП «О рассмотрении на соответствие Конституции РК части 5 статьи 319 УПК», содержание под стражей как мера пресечения является наиболее строгим ограничением прав человека в уголовном процессе и без своевременного судебного контроля может фактически стать произвольным лишением свободы. В связи с этим закон призван эффективно защищать конституционное право на личную свободу на всех стадиях уголовного процесса, в том числе при предании обвиняемого суду по решению прокурора, направлении уголовного дела в суд и принятии дела к производству в суде. 

Далее, там же предусматривается, что право на личную свободу является одним из основных прав, защищаемых Основным Законом, и любое его ограничение должно быть основано на четко и последовательно регламентированных нормах закона, понятных для всех участников уголовного процесса и исключающих принятие решения органом досудебного расследования, прокурором и судом по своему усмотрению. Любое ограничение такого конституционного права должно применяться при наличии достаточных оснований и строгом соблюдении судебной процедуры. Законодательные нормы не должны приводить к ситуации, при которой подозреваемый (обвиняемый, подсудимый) содержится под стражей сверх срока, установленного в судебном решении, что нарушает его конституционное право на личную свободу. Применение такой меры пресечения является произвольным даже в коротком временном промежутке между судебными решениями, если нет соответствующего продления срока судебным актом.

С позиции органа конституционного контроля, принцип правовой определённости и предсказуемости законодательства предполагает чёткую и недвусмысленную регламентацию норм УПК, регулирующих вопросы соблюдения прав лиц, содержащихся под стражей, в том числе на стадии судебного разбирательства. Поэтому, подсудимые заключенные под стражу, не должны лишаться конституционных прав и гарантий во время их вынужденного нахождения в учреждениях смешанной безопасности (тем более после истечения предельных сроков ареста), а соответственно, ограничение содержащееся в  нормах статьи 342 УПК, юридически ничем не обосновано, создает искусственное препятствие на реализацию основных прав личности, ведь любые законодательные ограничения прав и свобод, должны быть адекватны законно обоснованным целям и отвечать требованиям справедливости, пропорциональности и соразмерности.

          4. Выводы и предложения Республиканской коллегии адвокатов  По мнению Республиканской коллегии адвокатов, положение части 3 статьи 342 УПК, предоставляющее суду право по делам о тяжких преступлениях продлевать срок содержания под стражей до двенадцати месяцев уже после истечения срока, установленного частью 2 данной статьи, вызывает обоснованные сомнения с точки зрения соблюдения прав личности, поскольку основанием для такого продления выступает предварительная квалификация деяния как тяжкого преступления, однако сама по себе такая квалификация не является окончательной и в дальнейшем может быть изменена на менее тяжкую либо повлечь оправдание подсудимого. В подобных условиях длительное содержание лица под стражей, основанное лишь на предварительной правовой оценке деяния, создает риск необоснованного применения наиболее строгой меры пресечения и несоразмерного ограничения права на личную свободу и противоречит смыслу, заложенному в статье 16 Конституции Республики Казахстан.

Необходимо отметить, что используемая в части 3-1 статьи 342 УПК формулировка «в исключительных случаях» не содержит законодательного определения и четких критериев ее применения, что допускает возможность чрезмерно широкого усмотрения суда. Отсутствие в законе объективных критериев, определяющих содержание и пределы таких «исключительных случаев», свидетельствует о наличии дефекта законодательной техники и порождает правовую неопределенность, создающую предпосылки для произвольного толкования и применения данной нормы.

Также, использование в части 3-1 статьи 342 УПК формулировки «…по истечении срока, указанного в части второй настоящей статьи…» допускает применение к указанному положению тех же правовых аргументов и выводов, сформулированных Республиканской коллегией адвокатов применительно к части 3 данной статьи.